Между утренними пробами она разливала эспрессо тем, чьи лица мелькали на обложках глянцевых журналов. Он же ночами выдувал в саксофон хриплые мелодии в полупустых заведениях, где запах пива смешивался с равнодушием. Их миры столкнулись случайно — на рассвете, в почти пустом метро, когда она возвращалась со съёмок массовки, а он — с очередного выступления.
Сначала всё держалось на этой хрупкой грани: её невоплощённые роли, его непризнанные импровизации. Они грели друг друга этой общей неустроенностью, этим бунтом против пока ещё чужого успеха. Её первый заметный эпизод в сериале совпал с тем, что его наконец позвали играть в модный джаз-клуб. Казалось, счастье пришло к обоим.
Но слава оказалась коварной вещью. Её график теперь разрывали не пробы, а интервью и светские рауты. Его вечера были расписаны концертами и записями. Их редкие встречи стали напоминать осторожные свидания двух очень занятых людей, которые постепенно забывают общий язык. Он всё чаще ловил в её глазах отражение софитов, а не того тихого утра в метро. Она же слышала в его новой, отточенной музыке меньше бунтарского жара, больше холодного расчёта.
Успех, которого они так жаждали, тихо возвёл между ними стеклянную стену. Они видели друг друга, но уже не могли прикоснуться, не ощущая её толщину.
